192174, Санкт-Петербург,
ул. Ново-Александровская, 23, литера А
8 (812) 362-18-10
Проспект Обуховской обороны, 107а
8 (812) 412-00-57
Администрация Невского района Санкт-Петербурга
посмотреть на карте

Дополнительные материалы к выставкам

Речь Марфы Яковлевой на судебном заседании по делу Обуховской обороны

Перед вами отрывок из книги «За братьев!» М.Д. Розанова. Обращаем ваше внимание на то, что он автор художественной прозы о революционных деятелях и событиях Невской заставы! Текст речи Марфы Яковлевой не является стенограммой.  

Розанов М.Д. За братьев! : Подвиг героини Обуховской обороны М. Яковлевой : Очерк. — Ленинград : Лениздат, 1960.

***

— Подсудимая Яковлева! — услышала Марфа обращённый к ней вопрос судьи. — Признаёте ли вы себя виновной в предъявленном вам обвинении, то есть участии в преступном деянии, предусмотренном статьёй двести шестьдесят девятой «Уложения о наказаниях»?

— Я не скрываю, что сознательно участвовала в событиях 7 мая, — спокойно, с большим достоинством ответила Марфа. — Я помогала безоружным рабочим отбиваться от вооружённой полиции. Но разве это преступление? Я стояла за братьев!

Стр. 120

 ***

Ей очень многое хотелось сказать в своём последнем слове. Долгими днями в тюремной камере она готовилась к этой речи, много читала, записывала, разучивала наизусть.

И вот теперь, услышав обращённые к ней слова председателя: «Что вы имеете сказать суду, подсудимая Яковлева?», — Марфа порывисто встала, выпрямилась во весь рост и, закинув назад руки, чтобы не видно было их нервной дрожи, заговорила. В притихшем зале отчётливо был слышен её негромкий голос:

— Господин прокурор здесь очень много говорил о законе. «Закон, закон, закон…» — только и слышно было в его речи. Причём он говорил не только о законах писаных, т.е. изданных царским правительством для защиты своей власти, но и о неписаных, т.е. говоря словами господина прокурора, законах нравственности и христианского долга. Какая всё это ложь! — неожиданно повысив голос, с гневом и страстью воскликнула Марфа и сразу овладела вниманием всего зала. — Бесчеловечность  — вот главный закон того преступного мира, который вы защищаете! И когда мы, люди труда, живущие под непосильной тяжестью этого бесчеловечного закона, попробуем поднять голову, чтобы хоть немного облегчить своё положение и хоть на минуту почувствовать себя людьми, вы объявляете нас преступниками и бьёте нас изо всех сил своим законом, как дубиной. Вы потому и убиваете, расстреливаете, устраиваете дикие побоища вроде того, какое было 4 марта на Казанской площади, 22 апреля в Тифлисе, какое было 7 мая у Обуховского завода, — вы потому и занимаетесь этим систематическим убийством и истреблением лучших людей народа, чтобы подольше сохранить своё варварский строй, который даёт вам возможность вести паразитический образ жизни и на крови, на поте народа наживать себе богатство. Кто же из нас преступники? Вы ли, жестокие и трусливые охранители этого бесчеловечного строя, или мы, которые поставили себе целью разрушить этот мир и на его развалинах создать новый, лучший мир, где вся жизнь будет построена на великих законах человечности и справедливости.

При этих словах Яковлевой в зале поднялся шум. Глаза всех впились в Марфу, а она продолжала:

— Вы смотрите на меня и, я вижу по вашим лицам, удивляетесь: откуда у простой работницы, у этого «быдла», как любите вы величать нас, откуда у неё такие мысли, такие слова, такие чувства? Вам это… неприятно. Вас это пугает. Понятно! Вы хотели бы видеть рабочего человека на веки вечные прикованным к фабричной тачке. Вы хотели бы видеть его бессловесным животным, клячей, ослепшей на вашей капиталистической каторге и покорно везущей свою ношу под ударами кнута. А мы назло вам тянемся к знанию, к сознательности, и не просто сознательности, а к политической сознательности, мы назло вам начинаем думать и многое уже понимаем. Откуда? Где мы учились, вы хотите знать? Извольте. Своим мыслям, словам, чувствам, всем этим, что  вы слышите, мы обязаны нашим  учителям — светочам разума и свободы, провозвестникам правды и справедливости. Мы недаром читали Маркса и Энгельса. Недаром учились на благородных идеях русских революционных демократов. У нас есть и живые учителя, которые ведут нас ещё дальше. Наконец, мы недаром читали нашу рабочую газету «Искру», которая лежит у вас на столе вместе с другими «вещественными доказательствами». Между прочим, вы потому так жалко и выглядите сегодня, потому так растеряны и прижаты к стене, что мы, рабочие, выступаем против вас не голыми руками, а с оружием. Я говорю об «Искре». Это она просветляет наш ум, закаляет нашу волю, организует в борьбе. Это она направляет удары, которые мы обрушиваем на ваши головы! Для вас «Искра» — не больше, чем вещественное доказательство нашей виновности. Как это смешно и мелко! Вы, говорящие о законе, долге, благе России, не знаете, не отдаёте себе отчёта о значении этой газеты для будущего России! А я вам скажу: почитав эту газету, рабочий человек уже не может, — вы понимаете — не может оставаться таким, каким он был раньше и каким бы вам хотелось его видеть. Идеи этой газеты для меня и для тысяч братьев по классу — самые передовые, самые справедливые и прекрасные, самые дорогие. И они, — Марфа прижала руки к груди, — в моём сердце! Отсюда — наша сила и наша уверенность в победе. И как бы ваши попы — в рясах и без ряс — ни внушали рабочим мысль о нерушимой вечности вашего мира, как бы ни показывали на небо, которое будто бы утвердило эту «нерушимую верность», рабочие знают и видят: не вечен он. Больше того: они делают всё для того, чтобы приблизить сроки его крушения. Смешны и жалки ваши попытки остановить колесо истории. Оно неудержимо катится вперёд, и нет силы, вы слышите, нет силы, которая могла бы удержать его. — Марфа на секунду замолчала, перевела дыхание и при мёртвой тишине в зале закончила: — И оно раздавит вас!

Стр. 125 – 127